Было уже темно.

И вдруг Чугуев спросил:

- А это что такое?

По горам, через кузов машины, шагали какие-то белые фигуры, рассеиваясь в ущельях.

- Облака... - сказал Андрей Анисимович, кутаясь в шинель.

Такого я ещё никогда не видел.

Машины вошли в зону облаков. Они парили в воздухе, белые и красные огни стали мглистыми. В шлеме и шинели мне было холодно, и я не спал всю ночь.

Видел Токмак, через который мы прошли на большой скорости так, что яблоневые сады шумели, как сильный дождь.

В свете автомобильных фар мелькали дома, палисадники, колодцы с журавлями. Слышались переборы гармошки, и чей-то голос звонко пел: "Про того, которого любила..."

Был уже 1940 год, середина.

- А ты куда, парнишка, едешь? - спросил меня сверхсрочный боец Андрей Анисимович.

- В Рыбачье, - ответил я.

- Ну, это рукой подать, - сказал Чугуев. - Два шага осталось.

XI

Сколь ни труден был подъём, спуск оказался ещё труднее.

Машины шли на малой скорости, соблюдая дистанцию, балансируя над крутизной.

Часто приходилось останавливаться, чтобы остыли моторы. Вода в радиаторах кипела ключом, а вокруг были снега и льды.

Мы спрыгивали с машин и подкладывали под колёса плоские камни, чтобы облегчить тормоза.

Шалаев прошёл мимо и спросил:

- Не замёрз?

Шофёры разводили костёр на дороге.

Вскипятили чай, вскрыли консервы, нарезали хлеба.

Это называлось "ночная кухня".

И до чего же эта "кухня" была вкусна, на морозе, пахнущая дымом, в тесном кругу на последнем перевале!

Уже светало, когда мы двинулись в путь. Горы уходили от нас всё дальше, впереди теперь было Рыбачье.

И всё же я не заметил, как и когда мы подошли к большой воде.

Открылся вдруг не то провал, не то выход в долину, ещё закрытую утренним туманом.

Сразу вдруг стало тепло. Солнце чувствовалось в воздухе, хотя его ещё не было видно.